Откровенные воспоминания журналистки Сары Хепола о соблазнах и опасностях богемной жизни в Нью-Йорке.

Мне было 33 года, и днем я лежала на футоне и смотрела ток-шоу, потому что могла себе это позволить. Я была независимым журналистом в Нью-Йорке, и это было похмелье.

В шоу обсуждали запрещенные снотворные. Гамма-гидрок-сибутират, рогипнол и прочие так называемые «наркотики изнасилования». Был 2007-й, но я слышала об этих препаратах с конца 90-х: бесцветные вещества без запаха подсыпали в напиток, чтобы стереть память — будто сцена из научно-фантастического фильма. Совсем недавно я посмотрела криминальную драму, в которой героине подсунули такое снотворное и она проснулась в доме отрицательного персонажа. Время от времени разные заботливые знакомые (включая и мою собственную мать) волновались, что эта невидимая угроза представляет для меня серьезную опасность. Ведущий ток-шоу, со своей стороны, был очень обеспокоен.

— Девушки, следите за тем, что вы пьете в барах и клубах!

У меня же была другая «проблема» — алкоголь. Хотя я бы не ставила слово «проблема» в кавычки. Однажды утром я проснулась в квартире симпатичного британца. Надувной матрас сдулся, потому моя задница елозила по полу.

Последняя вещь, которую я помнила, была ночная прогулка с моей подругой Лайзой до метро. Она держала мои руки в своих. «Не иди домой к тому парню», — сказала она, и я ответила: «Обещаю, что не собираюсь даже».

После я вернулась в бар, и он заказал нам еще по одной.

Причиной этому было волнение от предстоящей жизни в Нью-Йорке, воодушевление, которое я надеялась найти, когда уезжала из Техаса в 31 год на «Хонде», загруженной книгами и моим разбитым сердцем.

Я понимала, что этот город — не яркая фантазия, изображенная в чарующих фильмах с Одри Хепбёрн или в лентах Вуди Аллена, не волшебная картинка из приключений четырех выдуманных телеканалом HBO леди.

Но мне хотелось собственных историй, и я поняла, что выпивка — лучший вариант для поиска приключений.

Сара Хепола, «Трезвый дневник»

Лучшие вечера те, о которых потом точно будешь жалеть.

«У меня был секс со случайным британцем, и я проснулась на сдувшемся матрасе», — такое сообщение получила моя подруга Стефани.

«Поздравляю!» — эсэмэснула она в ответ.

«Потрясно». «Дай пять». «О да». Такие ответы я получила от подруг, которым сообщила о своем пьяном приключении.

Большинство моих друзей были женаты к этому моменту. Иногда они задавались вопросом, что значит — быть одиноким в их годы, в 30 с лишним лет.

Шататься по городу в два ночи. Поднимать к небу стакан мартини и быть готовым принять что угодно, что только после этого бокала может произойти.

Сара Хепола, «Трезвый дневник»

Не быть в отношениях в мои 33 года было комфортно. Я не была так уж одинока — с таким-то количеством реалити-шоу по ТВ. Программы о дизайне. О шеф-поварах. О музыкантах, которые когда-то были известны. А то ток-шоу о снотворных давало понять, что быть незамужней женщиной рискованно и стоит быть настороже, но я была глуха к таким предупреждениям. Какие бы ужасы в мире ни существовали, я была совершенно уверена, что гаммагидроксибутират в число моих проблем не входит.

Один раз я так набралась на вечеринке, что проснулась в чужом доме на собачьей подстилке.

— Ты не думаешь, что тебе что-то подкинули? — спросила у меня подруга.

— Да, кто-то подкинул мне десять порций выпивки, — ответила я.

Книги об алкоголизме часто говорят о «скрытом алкоголизме» у женщин. Так принято считать уже много десятилетий. Бутылки, спрятанные за цветочными горшками. Трясущиеся руки и короткие жадные глотки, когда никто не видит, потому что «общество смотрит с презрением на пьющих женщин».

Я смотрела на них задрав голову. Мое сердце было отдано бунтаркам, курильщицам, девушкам в брюках — всем тем, кто дал отпор истории и ударил по прошлому. В колледже мы пили как мальчишки. После колледжа мы бродили по барам с парнями, а потом, когда появились средства, а свобода жизни без детей осталась при нас, мы опустошали бутылки «Каберне» за ужинами со стейком и обсуждали самые лучшие коктейли с текилой.

Я присоединилась к женскому книжному клубу, когда мне было под 30 лет. Он назывался «Сучки и книжки», и в то время это казалось забавным. Мы собирались один раз в месяц и балансировали на коленках маленькими белыми тарелочками с сыром бри и крекерами, обсуждая Энн Пэтчетт и Огюстена Берроуза, вливая в себя вино. Реки вина. Водопады вина. Вино и откровенности. Вино и атмосфера сестринства.

Вино стало нашим социальным клеем, механизмом, объединяющим нас. Нам было нужно вино, чтобы отключить долбящие по мозгам отбойные молотки нашего собственного перфекционизма и открыть наши секреты. Вино было центральной частью званых обедов и расслабленных вечеров дома. Оно требовалось и для событий, связанных с работой, и для торжеств. Даже не будем упоминать слово «холостячка». Друзья перенесли свои свадьбы из церквей в рестораны и бары, где официанты подавали шампанское, прежде чем невеста успевала появиться. У классных матерей были детские праздники, дополненные «Шардоне», — они не позволяли, чтобы процесс воспитания детей лишал их приятного общения. В некоторых магазинчиках продавали ползунки с текстом: «Мамочка пьет из-за того, что я кричу».

Я писала истории о том, как выпиваю. Некоторые были вымыслом, а некоторые — чистой правдой, и мне нравилась привлекательная комическая интонация, которую я подобрала для них и которая не позволяла определить, что в этих рассказах беллетристика, а что — реальность. Я написала о том, как надраться до четырех дня (правда), проснуться после тяжелой вечеринки на музыкальном фестивале рядом с Чаком Клостерманом (неправда), хлопнуть несколько рюмок на скорость с незнакомцами и выпить сырного соуса из одноразовых стаканчиков (более-менее правда).

В наше время женщины славятся осуждением друг друга — того, как мы воспитываем детей, как выглядим в купальнике, как рассматриваем вопросы расы, гендера, социального статуса. Неважно, насколько дерзкими и нетрезвыми были мои рассказы, я никогда не чувствовала, что меня за них осуждают. Напротив, я полагала, что женщины смотрят на меня с уважением.

В районе 2010 года в нашу жизнь вошли неуклюжие, вдрызг пьяные героини. «Дневник Бриджит Джонс» был будто дерево, пустившее тысячи побегов. Кэрри Брэдшоу стала медиаимперией. Челси Хэндлер выстраивала свой бренд, играя роль женщины намного более пьяной и глупой, чем она, вероятно, была. (Разве было на тот момент название книги более показательное, чем ее «Водка, ты там? Это я, Челси». Страстное стремление к духовному освобождению, невинности молодежной литературы и к водке Grey Goose.) Мои умные успешные подруги от корки до корки изучали номера Us Weekly, журнала о новостях из мира звезд, пока номера газеты The New Yorker валялись на угловом столе, и вчитывались в детали жизни известных тусовщиц. В век домашнего порно и снимков половых органов не было ничего острого и шокирующего в моих заявлениях вроде: эй, слушайте все, я навернулась с барного стула!

А иногда было интересно, что думает моя мать. «Ну, я полагаю, что ты все преувеличиваешь», — сказала она однажды.

В своем рассказе я только что написала, что выпила шесть порций пива. «Я не думаю, что женщина сможет столько выпить за ночь», — сказала она. И моя мать была права: на самом деле эти шесть порций были куда ближе к восьми.

Они как-то очень быстро прибавлялись! Две порции дома, пока собиралась, три — с ужином, три пинты в баре после. И той ночью я даже была в состоянии вести подсчет.

Моя мать никогда не пила, как я. Она максимум потягивала вино понемногу. Леди #Один-стакан-за-ужином. Она говорила, что отрывалась на вечеринках братства колледжа, танцуя в гольфах — и эта фраза говорит о том, до чего она НЕ доходила, — но я никогда не видела ее пьяной и не могла представить, на что это будет похоже. Когда ее семья собиралась вместе, мои шумные ирландские дяди сидели в отдельной комнате, распивая виски и хохоча так, что стены дрожали, в то время как моя мать и ее сестра занимались детьми. К черту такое! Я хотела быть душой вечеринки, а не тем, кто убирает мусор, после того как все закончилось.

К тому моменту, как я достаточно выросла, чтобы начать пить, культура изменилась, отлично подстроившись под мои желания. В течение нескольких поколений женщины были трезвенницами, сторожевыми псами, ответственными наблюдателями — в конце концов, именно женщины стояли за принятием «сухого закона», — но когда место женщины в обществе стало меняться, начало меняться и потребление ими алкоголя, и феминистки 70-х установили равенство и в распитии алкоголя. За следующие десятилетия, когда мужчины отворачивались от бутылки, женщины не делали этого, так что к 21-му веку они свели к минимуму этот гендерный разрыв.

В отчете CDC (Центр по профилактике и контролю заболеваемости) от 2013 года сообщается об «опасной проблеме со здоровьем» для женщин в возрасте 18–34 лет, особенно для белых и латиноамериканок, — о беспробудном пьянстве. Почти 14 миллионов женщин в стране устраивали себе в среднем по три вечеринки в месяц, выпивая по шесть напитков за один раз. Наверное, слишком много книжных клубов развелось!

Стоит отметить, что сейчас в США пьет меньше людей, чем в 70-х годах, когда был алкогольный пик. Среди прочих факторов на это повлияло и повышение возраста, с которого разрешается употреблять спиртные напитки, и отказ от неторопливых «ланчей с тремя мартини». Но определенная группа женщин сделала выпивку публичной и неотъемлемой частью своей культуры.

Молодая, образованная и нетрезвая: на этом образе я и строила жизнь.

Сара Хепола, «Трезвый дневник»

Я не задумывалась о том, что провожу почти все вечера в баре, потому что это делали все мои друзья. Я не задумывалась о том, что бутылка вина — обязательное условие для любого трудного разговора — да и для любого разговора вообще, — потому что именно это я видела в фильмах по ТВ. Бокалы с белым вином стали неотъемлемой частью душевного разговора. Дзынь-дзынь, за нас!

Empowerment. Расширение прав и возможностей женщин. Сила женщин. Равенство женщин. Ключевое слово для 21-го века. Все — от строительства школ в странах третьего мира до имейлов с фотками вашей задницы, которые вы посылаете незнакомцам, — все стало частью Empowerment. В течение многих лет над моим рабочим столом висела вырезка из таблоида Onion: «Сейчас женщины становятся сильнее благодаря всему, что они делают». Это значит, насколько женщины хотели реальной власти, но насколько процесс ее получения был для них противоречив. Эпиляция волос на лобке было Empowerment. Череда шотов Егермейстера в баре было Empowerment. Мне только жаль, что они не дали мне сил не вмазаться в уличный столб.

Я действительно переживала, что пью слишком много. На самом деле я волновалась об этом уже долго. Однажды, заходя ночью в клуб, я разбила колено. Я падала с лестниц (множество раз). Иногда я просто соскальзывала вниз по ступеням — проблемы с гравитацией, как я шутила, — и добиралась до низа лестницы в состоянии тряпичной куклы. И я не уверена, что из этого было более безумно: то, что я пила столько времени, сколько пила, или что я продолжала носить каблуки.

Думаю, что я знала, что я в беде. Тихий голос внутри меня всегда знал. Я не скрывала, что пью, но скрывала, как мне больно и плохо от этого.

Мне было 20 лет, когда впервые стала волноваться, что пью слишком много. Я взяла одну из брошюр в поликлинике. У вас проблемы с алкоголем? Я училась в колледже. И была совершенно уверена, что у всех, кого я знаю, проблемы с алкоголем. Мой фотоальбом был живым тому доказательством: мой друг Дэйв, с бутылкой виски Jim Beam у рта; моя подруга Энн, вырубившаяся на диване, но все еще удерживающая в руке красный пластиковый стаканчик. Яркие картины кутежа и попойки.

Но в том, как я пью, было что-то настораживающее. Друзья приплелись ко мне в воскресенье, когда квартира все еще была разгромлена и пропитана вонью и сожалением.

— Эй. Слушай. Нам надо поговорить.

Они старались, чтобы это прозвучало обычно, будто мы собирались болтать о мальчиках и лаке для ногтей, но следующие восемь слов для меня были как иглы, загнанные под кожу.

Ты помнишь, что сделала вчера ночью?

Итак, брошюра из поликлиники. Далеко не новая, тонкая тетрадочка. Она, вероятно, пылилась на стойке с 1980-х годов. Язык, которым она написана, был паникерским и патерналистским (слово, которое я тогда только узнала и любила использовать).

У вас когда-либо было похмелье? Я вас умоляю. Я чувствовала жалость к застенчивым скромницам, ответившим «нет» на этот вопрос. Алкоголь, по крайней мере три раза в неделю, был такой же неотъемлемой частью моего процесса образования, как и выбор специальности. Мои друзья и я не тусили ни с кем, кто не любил бы отрываться. Было что-то настораживающее в людях, которые отказывались от хорошей попойки.

Следующий вопрос: вы когда-либо пили, чтобы напиться? О господи. А зачем еще человеку пить? Чтобы вылечить рак, что ли? Это было тупо. Я ехала в клинику, ощущая реальный страх, но теперь я уже чувствовала себя очень глупо за этот драматизм.

Вы когда-либо отключались? Стоп. Вот тот самый вопрос. Вы когда-либо отключались? Да. Я вырубилась, когда напилась в первый раз, а потом это случилось снова. И снова. Некоторые отключки были мягкими, просто последние несколько часов вечера превращались в нечто расплывчатое и размытое. Но другие были откровенно дикими. Как та, что привела меня в клинику: накануне я проснулась в доме своих родителей и понятия не имела, как я туда попала. Эти три часа попросту отсутствовали в моей голове.

Во время неприятных разговоров с моими друзьями я нед верчиво слушала, как они рассказывали обо мне, и это больше походило на истории про моего злого двойника. ЧТО я сказала?! ЧТО я сделала?! Но я не хотела признаваться в том, как мало я помню. Надеялась покончить с этими беседами как можно быстрее, поэтому просто кивала и сказала, как ужасно себя чувствую из-за того, что сделала (независимо от того, что именно сделала). Применю обезоруживающее понимание: Я слышу вас. Я вас слышу.

Другие вопросы в брошюре выглядели нелепо и смешно.

Вы пьете каждый день? Вы когда-нибудь оказывались в тюрьме из-за того, что пьете? Мне это казалось худшими р алиями жизни подзаборных пьяниц. Я все еще закупалась в GAP. У меня все еще стоял ночник с Винни-Пухом. Нет, меня не сажали в тюрьму, и нет, я не пила каждый день. И я вздохнула свободно, наткнувшись на эти вопросы, словно они автоматически исключали меня из числа тех, для кого реальная проблема.

Я была классическим представителем студенческой молодежи. Любила пиво, любила изысканность красного вина, мне нравилось прекрасное и жаркое опьянение, которое дарил бурбон. Иногда я доходила до такого состояния, что лила алкоголь на голову и одновременно с этим пела песни, пребывая в каком-то сумеречном сознании, которое потом не могла толком воскресить в памяти.

Я не бросила пить в тот же день. Разумеется, нет.

Но я ушла из клиники с пониманием, что алкоголь — безумие, которое только усугубляется со временем, и что отключки — граница между двумя типами питья.

Сара Хепола, «Трезвый дневник»

Один — фейерверк в вашей крови. Другой — утянет вас на дно и погребет вдали от любого света.

Я прикинула, что если останусь на середине, в пограничной серой зоне, то, должно быть, со мной все будет в порядке. Отключки это плохо, но в конечном итоге из-за них одних нечего поднимать шум, верно? Ведь не я одна забываю, что было в ночь веселой алкогольной вечеринки, правильно? Да и не так уж часто это со мной происходит.

На вечеринке несколько месяцев назад моя подруга танцевала в гостиной в костюме гигантской рыбы. Утром, когда мы смотрели на сверкающую ткань, кучей валяющуюся на полу, она спросила: «Что этот костюм здесь делает?»

Я вздохнула с облегчением и благодарностью. Не только со мной одной такое случается. Слава богу.

В мои 20 подруги названивали мне, чтобы тихим голосом сообщить, что проснулись рядом с каким-то парнем. Не я одна такая. Слава богу.

В мои 30 у меня был обед с веселым парнем, который хвастался своими отключками. Он называл их «путешествиями во времени», и это звучало весьма эффектно, будто он говорил о своей супергеройской способности. Дело не в том, что он пил слишком много порций Лонг-Айленда, а в том, что он пробивал дыру в пространственно-временном континууме.

К тому моменту я уже тоже смеялась над своими отключками. Я часто шутила, что создаю сериал «CSI: Похмелье», потому что была вынуждена обследовать квартиру как эксперт-криминалист, перерывая бумажки и прочий хлам, чтобы вспомнить о событиях прошлой ночи.

Представляла, как сижу у кровати в классических одноразовых синих перчатках и вытаскиваю каждый сомнительный предмет длинным пинцетом. «Эта смятая обертка дает понять, что наша жертва была голодна, — заключаю я, удерживая фольгу на весу и рассматривая ее, — скорее всего это запах тако с говядиной».

Странно, каким образом женщина, напуганная своими провалами в памяти, становится женщиной, которая обращает на них внимания не больше, чем на неоплаченный счет за кабельное ТВ. Но любому алкоголику знаком постоянный пересмотр и изменение границ относительно того, что нормально, а что уже нет.

Я начала думать об отключках как о небольшой плате за приобщение к величественному процессу питья.

Сара Хепола, «Трезвый дневник»

Было что-то изысканно-хаотическое в том, чтобы позволить ночи течь своим чередом — как подбросить монетку, — и только утром разбираться, что же произошло. Вы еще не видели новую серию «CSI: Похмелье»?

Но есть момент, когда вы падаете с лестницы, оглядываетесь и понимаете, что никто больше этому не удивляется. Мне 35 лет, я знала, что пью слишком много, но полагала, что так или иначе смогу управлять процессом.

Сходила к психотерапевту, и когда я сказала ей об отключках, она чуть не ахнула. Я ощутила ее беспокойство и немедленно отозвалась внутренним протестом. Ее тон был паническим, как в той брошюре, которую я читала давно, но если наведаться на любую вечеринку с алкоголем, это докажет, что раз отключки приводят к алкоголизму, большинство из нас обречено.

— У всех бывают отключки, — сказала я ей. Она встретилась со мной глазами:

— Нет, не у всех.

Много лет меня ставили в тупик отключки, но механизм их возникновения прост. Кровь достигает определенного уровня насыщения алкоголем и выключает гиппокамп. «Гиппокамп» — занятное слово, напоминает имя персонажа детской книги. Я представляю себе зверя с подергивающимся носом и длинными ресницами. Но на самом деле это часть мозга, ответственная за создание долгосрочных воспоминаний. Если вы выпиваете порядочно, зверь перестает шевелиться. Отключка. Никаких воспоминаний.

Краткосрочная память все еще работает, но она вмещает менее двух минут, что объясняет, почему пьяные могут участвовать в разговоре полноценно, но спустя какое-то время они повторяются. Мой друг называет это «попасть в пьяную петлю». Повторение только что сказанного — классический признак отключки, хотя есть и другие. «Твои глаза мертвые, как у зомби, — сказал мне однажды мой молодой человек, — Будто тебя вообще здесь нет». У людей в отключке часто бывает отсутствующий стеклянный взгляд, как будто их мозг вырублен. И отчасти так и есть. Несмотря на то что некоторые пытались определить момент отключки, большинство так и не смогли. Это состояние коварно. Ее проявления варьируются от человека к человеку, от ночи к ночи. Так одна напившаяся наденет на голову абажур, в то время как другая будет тихо сидеть и смотреть в одну точку. Нет никакой загорающейся красной лампочки, которая могла бы предупредить людей вокруг, что ваш мозг ушел в офлайн.

А еще люди в отключке могут быть на удивление деятельными. Это стоит подчеркнуть отдельно, так как распространено мнение об отключке как о потере сознания после слишком большого количества выпитого. Но в отключке человек вовсе не тих и неподвижен. Вы можете говорить и смеяться, очаровывать людей у бара историями из вашего прошлого. Вы можете зажигательно исполнить песню «Li le Red Corve e» Принса в караоке. Вы можете жадно лапать человека, имя которого даже не спросили. На следующий день у вас в голове не будет и намека на эти действия, как если бы их не было вовсе. Воспоминания потерялись в отключке, они уже не вернутся. Простая логика: информация, которая не была сохранена, не может быть восстановлена.

Подробнее о книге «Трезвый дневник»